Я зашел в парикмахерскую побриться. Я не стал выбирать мастера и достался не мужчине и женщине - парикмахерам, а подростку.
Он побрил меня, но я не ушел, а сел в мягкое кресло для
ожидающих – листать журналы, которые обычно лежат в парикмахерских.
Я перебирал их и тыльной стороною ладони водил по
лицу и шее. Сгибом пальца я нашел ворсинки возле кадыка,
а рядом само почувствовалось раздражение или порез.
Я поморщился.
Подошла женщина-парикмахер. Она взглянула на меня, и
в глазах ее было сочувствие. Она вернулась с опасной бритвой и присела на валик кресла, в котором я возился с журналами. Я откинул голову, а она осторожно, будто я был ее
ребенком, водила по моей шее бритвой там, где схалтурил
подросток. Хотя она делала это без мыльной пены, но было
не больно.
«Вы были первым клиентом у мальчика», – извиняющимся полушепотом объяснила она.
Касания ее бритвы и рук были так приятны, что я задремал, а когда очнулся, обнаружил, что женщина уже не сидит на валике кресла, а спит у меня на коленях. Иногда она вздрагивала во сне, вжималась в меня легонько и губами касалась шеи. Три удара пульса, дрожь, слабое дыхание и губы на моей коже. Пять ударов пульса, и снова – движение губами, словно легкий поцелуй, слышный только из-за близости к уху.
Я поднял спящую женщину на руки и пошел вдоль коридора искать ее жилище. Я начал с самой дальней двери. Когда меня впустили, там, внутри, была одна комната с двумя кроватями у стен, на левой – сидел мужчина, не сказавший ни слова, а возле правой – суетилась вокруг маленького ребенка хрупкая женщина. Между кроватями под окном была батарея центрального отопления, и в ней было на удивление много ребер для такой маленькой комнаты. На окне не было занавески, но висело на вешалке, уцепившейся за гвоздь в том месте, где мог бы быть карниз, очень легкое летнее платье с рисунком из крупных бледных цветов. Я залюбовался на миг платьем, не колыхавшимся на закрытом окне.
«Вам знакома эта женщина?» – спросил я, указывая кивком головы на свою спящую ношу.
Хрупкая женщина кивнула не вполне определенно, но
можно было понять, что знает.
«Где она живет?» – спросил я.
И снова ответ не был словесным, но из поспешных движений рук, ткнувшихся в окружающее пространство, я понял,
что нечаянно пришел туда, куда должен был прийти, и нашел
комнату, которую должен был найти.
Маленькая женщина в дополнение кивнула на платье, висящее на окне, и я увидел, что оно слишком велико для нее, но в самую пору той, которую я держал на руках.
«Наркотики?» – спросил я о своем странном, нежном, приятном грузе.
Снова кивок, который трудно истолковать.
Ножки мощного с виду стола приемной комиссии тонули в
легком облачке. Может быть, поэтому массивный стол на та ком небольшом сгустке тумана в огромном бледно-голубом небе казался очень устойчивым. Он был наглухо закрыт с обращенной ко мне стороны. Ног приемной комиссии я видеть не мог.
Зато обращенные ко мне лица были очень внимательны,
осуждение не читалось в них, но были они все заодно: кто-то наклонился в мою сторону всем туловищем, кто-то прищурил глаза, кто-то приблизил лицо. Да, они были все заодно, и фигура в центре стола, оставаясь прямой и недвижной, обратилась ко мне с вопросом:
«Почему же ты не остался с ней?»