Имя Сабательна родилось нечаянно из неправильно прочитанного – Светлана. Борис уже сам, в шутку, назвал себя Вурисом.
Было это так. Таксисту, везшему их из аэропорта Бен-Гурион, они дали адрес своих знакомых в Кирьят-Оно, обещавших помочь им с первоначальным устройством в стране. Аэропорт сейчас очень хорош, но и тогда выглядел вполне прилично. Встречая вновь прибывших, никогда здесь не бывавших, я всегда стараюсь провезти их по широким дорогам, мимо каких-нибудь мест и зданий, о которых я знаю наверняка, что они понравятся моим пассажирам.
Бориса и Светлану недовольного вида таксист, чьи услуги были оплачены заранее министерством абсорбции, повез по сокращенной дороге. И уже эта узкая дорога в трещинах, с неровной седой обочиной, похожей на прическу таксиста, заставили сердце инициировавшей переселение Светланы сжаться, а Бориса, который изначально не испытывал воодушевления от этой затеи, презрительно улыбнуться. В Кирьят-Оно таксист поспешно выгрузил их чемоданы прямо на зеленый травяной газон. Это тоже было неприятно. Светлане не хотелось наступать на остренькую веселую траву, и, заметив это, Борис перенес чемоданы на асфальт и, оставив Светлану стеречь вещи, отправился искать нужный подъезд в четырехэтажном доме, в котором, казалось, было слишком много стен и слишком мало окон, а те окна, что были, – выглядели просто прямоугольниками стекла, вставленными вместо нескольких вынутых из стены блоков.
Знакомые приняли их тепло, разместили в своей тесноватой съемной квартире. Они сняли уже жилье и для них, заплатив задаток хозяину, но там давно никто не жил, объяснили знакомые, и через пару дней закончится небольшой косметический ремонт. Они рассказывали о своей жизни в стране, где находились уже целый год, и в их рассказах чувствовалась определенная гордость собою, немного ободрившая Светлану и Бориса. Борису не хотелось начинать отношения со знакомыми с выяснения денежных вопросов, ему казалось, что это может их оскорбить, но на второй день Светлана шепнула ему: ей кажется, они немного нервничают из-за залога, – и он, извинившись за забывчивость, расплатился.
Снятая для них квартира была ни хорошей, ни слишком плохой, но она была дешевой, как они и просили, обратившись к знакомым еще «оттуда». Несмотря на ремонт, электрический бойлер не работал, и им пришлось мыться водой комнатной температуры. Потребовались несколько дней и снова помощь знакомых, чтобы заставить хозяина привести бойлер в порядок. Через неделю после приезда – у Бориса день рождения. Ему исполняется тридцать девять. Устроить хотя бы какой-нибудь скромный пир на полученные в аэропорту деньги было совестно. Более грустного праздника у них еще не было. Одни, на съемной квартире, без работы, почти без денег. Словно дети – плохо понимают, что хотят им сказать окружающие их взрослые, которые, видя их затруднения, едва ли не сюсюкают с ними. И сами они – как овцы, блеют вместо ответа. Для жизненного «итого» в тридцать девять лет – не слишком много.
В ульпане, который рекомендовали им принявшие их знакомые, учительница взяла их направления из министерства абсорбции:
– Сабательна, – ласковым тоном прочла она написанное одними согласными имя Светланы.
Ульпан захохотал. Учительнице объяснили ошибку.
– Хорошо, – сказала она и обратилась к Борису, – у вас простое имя, в нем, я думаю, путать нечего, но лучше скажите его сами.
Борис, некоторое время перед отъездом посвятивший изучению языка, все же скорее догадался, чем понял, о чем его спрашивают. Жестом он отверг помощь учеников, готовых перевести ему вопрос и, пользуясь инвариантностью прочтения первых двух букв своего имени, отпустил первую на новом месте и на новом языке шутку:
– Вурис, - сказал он.
Ульпан снова расхохотался, как будто обращая этот каламбур в обряд посвящения Бориса и Светланы в члены ордена новых репатриантов. Радостнее всех от этой шутки было Светлане, вообще любившей Борисову речь, затейливость которой когда-то (теперь уже давно) решила ее выбор. Но она сдержалась, чтобы не показать этого слишком явно окружавшим их малознакомым людям.
Учительница весело погрозила ему пальцем.
– Это имя мне знакомо. Борис, – сказала она, ставя ударение на первом слоге.
Ульпан закивал, и Борис понял, что дальнейшие уточнения отдавали бы излишней педантичностью.
В супермаркете неподалеку от их дома женщина лет шестидесяти, несколько раз взглянув в их сторону, обратилась к ним на медлительном, словно барьерами разделенном на слова, русском. Она здесь с юности, с послевоенных времен и будет рада видеть их у себя дома. Первый живой контакт с местной жительницей в домашней обстановке заставил их серьезно готовиться к визиту: Борис тщательно отгладил брюки и рубашку, так же тщательно начистил туфли тряпкой (обувную щетку и тем более обувной крем они не привезли, а как и где купить, не имели понятия, да и стоило ли?) Светлана перемеряла все привезенные украшения и остановилась на тех, что казались ей строже. Назвавшаяся Верой новая знакомая провела их по дому, показавшемуся им славным. Заметив легкий вздох Светланы при взгляде на опрятную, чистую кухню, Вера сказала, что кухня старая, на такой темный мрамор никто уже не согласится сегодня. Она махнула рукой, давая понять, что революции в ее жизни, даже такие незначительные как замена кухни, не стоят на повестке дня. Она познакомила их и со своим мужем.
– Он уже шесть лет растение, – объяснила она его безучастность. – Недавно у меня был доктор, который первый видел его после инсульта. Он удивился, что мой Давид еще жив. Дети сердятся на меня, таким больным нужно специальное место. Но я не отдаю его, там бы он так долго не прожил. Хорошо, Давид? – потрепала она бледную руку молчаливого мужа. – Мы с ним вместе владели магазином (она так сказала: «владели магазином», видимо щеголяя однажды услышанным ею красивым оборотом), теперь уже нет. Зато не нужно больше ругаться про налоги, – тут же выровняла она тон под свой характер, или, точнее, под ее представление о своем твердом характере, которое ей, очевидно, хотелось поддерживать в себе и окружающих.
Она подолгу беседовала с ними и однажды, очень обрадованная, предложила Борису написать рабочую биографию – она познакомит их с менеджером фирмы, в которой занимаются чем-то похожим на то, чем Борис занимался «там». В каракулях несоединенных между собой больших букв, написанных справа налево, Борис перечислил свои трудовые заслуги. Менеджер был небольшого роста, внешне очень похож на писателя Валентина Распутина, только гораздо веселее. Фирма располагалась где-то на севере и занималась радарами. Это была совершенно незнакомая Борису область, но он, конечно, выразил готовность попробовать.
Знакомство с Верой не было тягостным, хотя все темы для разговоров были быстро исчерпаны. Нельзя было сказать также, что она использует их. В том, что однажды она попросила Бориса помыть свой автомобиль и заплатила за работу, была скорее возможность хоть какого-то заработка, и это занятие развлекло Бориса, напомнив ему проданную перед отъездом «Единичку». Прохожий похвалил его за то, что он моет водой из ведра, а не из шланга, экономя воду. Протирая номерной знак, Борис вспомнил, как во время процедуры передачи владения машиной ему дали ножницы для жести и велели разрезать «номера». Это было тяжко и, кажется, больше всего, что происходило с ними в те дни, символизировало отъезд. Он улыбнулся: ничего особенного в этой ее просьбе помыть машину. Как и в том, что она пользуется иногда их помощью, убегая по своим надобностям и оставляя их присмотреть за Давидом, которому каждые полчаса нужно разминать мышцы, несколько раз сгибая и разгибая руку в локте.
Еще они познакомились с Шифрой и Моткой. Это были пожилые польские евреи, детьми попавшие и семь лет проведшие в сибирской глубинке во время войны, просто, но вполне правильно говорящие по-русски. Они звали и с удовольствием принимали дома Бориса и Светлану, угощали их апельсинами из своего сада. Тепло и желание помочь было настолько искренни, особенно в Шифре, что могли соперничать только с отсутствием всякой реальной возможности это сделать. Ведь помощь требовалась главным образом, да собственно и только – в трудоустройстве. Шифра ничем не могла помочь и выглядела удовлетворенной даже тогда, когда ей удалось добыть для них разовую уборку виллы, на которую Борис и Светлана пришли вместе, чем явно удивили хозяев. В семье были три дочери, все школьного возраста. Неужели, они сами не могут убрать дом, думал Борис с неприязнью. Отжимая тряпку, он с отвращением отлепливал от рук длинные черные волосы (которые особенно часто попадались почему-то на лестнице, ведущей на второй этаж) и не знал, куда их деть. «Почему бы не направить нас на посадку деревьев, или что-нибудь такое, – Борис предъявил претензию государству и правительству за мытьем полов в одной из спален, – ведь, говорят, делали же они так когда-то. Было бы ощущение общего полезного дела».
Вскоре Борис, почувствовав себя достаточно твердо, чтобы вести несложную беседу на иврите, начал прямые поиски работы, уходя с утра и возвращаясь с пустыми руками после обеда. Светлана заглядывала к Вере, сгибала и разгибала руку Давида, и ей казалось, что истукан смотрит на нее иногда подозрительным, а иногда полным ужаса взглядом.
Вера рассказала о них своим бывшим соседям – Эдве и Амосу, и вскоре Эдва постучалась к ним. Она слышала, что им недостает мебели. Кое-какая, из имеющейся у нас, возможно, подойдет вам, сказала она.
Эти люди были хорошо образованы, их русско-польские корни осознавались ими на уровне семейных преданий, но русского языка они не знали, так что в этом случае не было никакого облегчения, ощущавшегося Борисом и Светланой при переходе на язык, в котором их преимущество было неоспоримо и компенсировало хотя бы отчасти легкую горечь их в общем довольно жалкого положения. Амос и Эдва, избегая разговоров о себе, хотя не скрывали своего участия молодыми людьми в Пальмахе и участия Амоса уже зрелым офицером в Шестидневной войне, гораздо охотнее рассказывали о родителях, о том, как дробила для дорожной щебенки камни своими маленькими руками мать Эдвы, как трудно рвал с религией ее отец.
В глазах этих людей хотелось выглядеть как можно лучше, и Светлана с удивлением стала все чаще слышать патриотические высказывания, слетавшие с уст Бориса, и с не меньшим удивлением обнаружила, что и сама старается говорить ему в тон. Возвращаясь после этих визитов в свою «конуру» на последнем четвертом (пятом по «русской» шкале) этаже местного эквивалента «хрущевки» без лифта, они обычно молчали. И в самой квартире, и даже вдвоем, в постели, перед сном они если и обсуждали содержание бесед с Амосом и Эдвой, избегали упоминаний о том, что говорили там сами. Между ними установилось молчаливое согласие – так надо.
И все же с Амосом и Эдвой было легче, они были, пусть с оговорками, но все же людьми их круга, или, скромнее, – параллельного. Эдва взялась за их иврит. Они вместе читали учебные книги для репатриантов с простенькими текстами, которые сопровождались иногда даже юмористическими картинками, словно подмигивающими читателям: мы, конечно, отлично понимаем комичность ситуации обучения основам грамотности таких замечательных, взрослых и образованных людей, как вы. Объясняя грамматику, Эдва заметила, что все телесные органы в иврите обозначаются словами женского рода, и только женская грудь, как на смех, – мужского. Не будучи уверенной, что они поняли, о чем идет речь, она показала на свою грудь шестидесяти пятилетней женщины. Это было знаком для Светланы и Бориса, что все же культурные коды общения их самих и их новых знакомых могут существенно различаться, и что нужно быть готовыми к неожиданностям. Так Светлану удивил вопрос Эдвы, сосватали ли ее с Борисом, или их выбор был свободным. Ее ответ удовлетворил и не удивил Эдву, но она, видимо, еще что-то хотела уточнить для себя, и спросила, вышла ли бы Светлана за Бориса, если бы ее родители были против брака с ним. Конечно, вышла бы, ответила Светлана. Когда, читая очередной текст, они дошли до рассказа о бедствиях иерусалимских религиозных евреев, испытываемых ими, когда в те или иные периоды истории, пожертвования извне сокращались или почти прекращались, она спросила:
– Как вы думаете, почему они страдали?
– Ну, прежде всего, им, наверное, вообще неприятно было жить на пожертвования и в такой степени зависеть от них, – сказал Борис и Светлана согласно кивнула.
– Это вы так думаете! – горячо воскликнула Эдва. – А им это все равно. Им нужно только, чтобы их кто-то кормил, чтобы они могли продолжать изучать Тору и молиться!
Борис и Светлана почувствовали, будто их лизнули языки пламени старых идеологических пожаров, но были рады, что они так явно позиционировались на стороне своих новых знакомых.
Они продолжали посещать и свой ульпан при университете с религиозным уклоном. Никакой миссионерской работы с ними не велось, хотя их учительница была подчеркнуто религиозна. И тем не менее, когда значительное время было потрачено на изучение еврейских праздников, вначале воспринятое с интересом и энтузиазмом, в группе начал назревать бунт. «Нам было бы лучше лишний раз потренироваться на тему бесед с работодателями», – выразил общую претензию кудрявый инженер из Белоруссии. Группа поддержала его одобряющим гудением. Молоденькая учительница в платке и длинном до пят платье немного покраснела. Она не имела полномочий изменять программу, но обещала снестись с начальством. На следующем занятии, видя мрачные и скучающие лица учеников, учительница постаралась отбарабанить весь оставшийся религиозный материал, пообещав к следующему уроку подготовиться лучше для бесед о трудоустройстве. Это оставило у всех приятное чувство: здесь с нами считаются.
Их соседи по улице, тоже репатрианты, учившиеся в другом, светском, ульпане сообщили, что у них организована субсидированная экскурсия в Иерусалим. Остались свободные места, стоимость билетов – сущие пустяки. Они согласились и передали деньги. Рано утром в день отъезда, приготовив бутерброды, они отправились к месту сбора. Но там обнаружилось, что мест в автобусе не хватает. Оставалось только забрать деньги у Брахи, учительницы, организовывавшей экскурсию. Борис был поражен, он не мог ни вспомнить, ни предположить «там» такого обращения и такой организации. Неужели, чтобы с гарантией заполнить автобус, они пригласили лишних пассажиров на случай, если кто-то не придет?
– Это свинство, – глядя прямо в глаза пораженной Брахе, сказал Борис, получая назад деньги.
Произошло недоразумение, успокаивали Бориса соседи, соблазнившие их на эту поездку: то ли пришел автобус с меньшим количеством мест, то ли ошиблись в подсчетах. Но Борис уже слышал в толпе отъезжающих, что, видимо, захотели поехать ученики их ульпана, ранее отказавшиеся от поездки. Браха, в общем-то – ничего, говорили им соседи. Но Борис был непреклонен: «Ваша Браха – свинья, так не поступают с людьми». Светлана была расстроена болезненной реакцией Бориса больше, чем сорвавшейся поездкой.
Через две недели такая же экскурсия в Иерусалим организовалась и в их ульпане. Они уже сидели в автобусе, когда к изумлению Бориса и Светланы и здесь оказались лишние пассажиры. Руководительница ульпана, Хая, повязанная, как обычно платком, в платье с рукавами чуть ниже локтей, что не помешало ей, приподняв рукав, нервно поскрести под мышкой, не отпускала наполненный автобус. В смущении ходила она вдоль прохода, о чем-то долго договаривалась с водителем, уходила в другой автобус, и наконец, довольная собой, сообщила, что едут все, и сошла со ступенек. Светлана погладила руку Бориса, ласково глянула ему в глаза. Ей было видно, что он доволен и простил Хае публичное почесывание под мышкой и уже не так злится на Браху. «Ради одного праведника...» - улыбаясь, сказал он жене.
Знакомство с Верой закончилось скандалом. Оказалось, что она ждала у себя Светлану тем вечером, который они провели у Шифры с Моткой. Светлана вернулась от Веры мрачная и молчаливая, неохотно отвечала на вопросы Бориса о деталях беседы, но ему удалось выудить, что в разговоре в адрес его жены было выговорено слово «неблагодарность». Борис взвился, он понимал, что сдержанность Светланы объясняется ее нежеланием отказаться от надежды, связанной с «Распутиным» и радарами, но снести оскорбление, нанесенное жене, он не мог. Несмотря на слабые возражения Светланы, отношения с Верой были прерваны. Спустя несколько недель Вера через Амоса и Эдву сделала попытку примирения. Борис, тщательно взвешивая каждое слово, ответил, что высказанные Верой его жене претензии слишком обидны и несправедливы, чтобы сделать такое примирение возможным. Тем не менее, чтобы не выглядеть в глазах Амоса и Эдвы упрямыми и непримиримыми, через некоторое время они, воспользовавшись в качестве предлога близящимся днем рождения Веры, по почте послали ей поздравительную открытку. Двумя днями позже Вера зашла к ним в гости. Никто не упомянул о размолвке. В ходе очень сдержанной беседы, продлившейся чуть больше получаса, Вера рассказала, что «Распутин» потерял свое место и теперь и сам ищет работу. Больше с Верой они не виделись.
В обрастающей подробностями лоцманской карте отношений Бориса и Светланы с уроженцами и старожилами страны, в разделе Шифры и Мотки, числился подводный камень, о котором следовало помнить, и который нужно было осторожно обходить. В Шифре и Мотке не было и в помине непредсказуемости Веры, они были разными, но одинаково ровными и неэкспансивными людьми. Мотка был проще, в общем разговоре он выстреливал фразами, насыщенными оптимизмом и довольством жизнью.
– Мы построили страну – куколку, – говорил он, ¬– а в России даже жрать нечего.
Шифра, выдерживая приличную паузу после его высказываний, переводила разговор на другую тему. На вопрос о работе Мотки, опередив его, ответила сама: Мотка на пенсии после десятилетий службы в тель-авивском муниципалитете. По тону ее ответа Борис понял, что ему не стоит выяснять подробности. Здравый смысл и несомненно искреннее желание применить его с пользой для окружающих, спокойная энергичность невысокой и больше ширококостной, чем грузной или полной Шифры – были черты, обнаруживавшиеся при знакомстве с ней. Борису особенно импонировало ее очевидное ощущение недовольства собой оттого, что ей не удается сделать ничего существенного для их трудоустройства, из-за чего она еще больше старалась как наседка укрыть их крыльями от дурных мыслей о неопределенности их положения и неуверенности в будущем. (Сказанные одним из умников в ульпане слова, что жизни первого поколения эмигрантов неизбежно уходят в песок, произвели на Бориса тяжелое впечатление). Бегство в молодые годы из Польши от немцев, трудные семь лет в военной России, раннее замужество – оставили Шифру без образования, эта жизненная несправедливость как шлейф (какое неожиданно красивое слово для этого в иврите – «шоваль») тянулась за ней и была частью приданного, выделенного доставшейся ей эпохой. Насколько уязвима она была, несмотря на видимое ее удовлетворение своей жизнью, энергией, нашедшей положительное применение в движении вместе со страной (чувства, компенсировавшие ей удовольствие и удовлетворение от профессиональной деятельности), Борис почувствовал по тому, насколько возбужденной и взволнованной она выглядела, когда рассказала, что другая женщина-репатриантка, которой она тоже пыталась помогать, сделала вид, что не замечает ее и ускорила шаг, избегая встречи и разговора с ней. Порой, когда Борис и Светлана вечером приходят к ним в гости, Шифра и Мотка сидят на широкой веранде, положив ноги на табуретки. Они не меняют позу, пока их гости тоже усаживаются в белых пластмассовых креслах. У Амоса с Эдвой, правда, нет веранды при входе в дом, но трудно представить себе, чтобы они не встали навстречу пришедшим. Шифра и Мотка так искренни в своей симпатии к ним, что ни Борису, ни Светлане не приходит и в голову хотя бы мысленно упрекнуть их. Подумаешь, – этикет!
Общим для всех этих знакомств, отметил Борис, было то, что дети их новых знакомых оставались в стороне, хотя были примерно их ровесниками. В этом не было ничего особенного, и он не понимал, почему он вообще замечает это. И тем не менее замечал и отмечал, и это отделение от тесного семейного круга, казалось ему, все же привносило ощущение искусственности в отношениях с ними.
И вот – Бориса берут на работу! Это дело рук Амоса, это он убедил старого товарища по службе в армии помочь в деле обустройства в стране новых репатриантов. Они счастливы. Они очень благодарны Амосу и Эдве.
Амос во время их посещений обычно немногословен, но слушает их внимательно, замечания его отличаются реализмом практического военного. Улыбаясь Борису и Светлане и своим воспоминаниям, он рассказал об этом своем армейском товарище, что тот был тяжело ранен в бою, подоспевшие медики сочли его безнадежным и занялись другим раненым.
– Но он выжил и сделал карьеру, а тот, которым они занимались, умер от ран, – сказал Амос, не переставая улыбаться.
Светлана не улыбнулась в ответ, Борис – тоже. Было ясно, что давно уже распрощавшийся с армией Амос зачем-то сохраняет характерную для врачей и военных защитную реакцию психики на чужие раны и смерть. Они знали, что он любит путешествовать, привозит отовсюду поломанные музыкальные шкатулки и пытается их чинить. Они прослушали все починенные им игрушки, осмотрели и оставшиеся немыми, к которым Амос, казалось, относился с равным уважением и симпатией. В просторном салоне их дома стояло пианино, хотя никто из них на нем не играл. Эдва объяснила, что они иногда устраивают дома частные концерты, приглашая соседей и друзей. Светлана раньше Бориса догадалась, что таким образом они помогают вновь прибывшим, как и они репатриантам, но музыкантам по профессии. Еще им стало ясно, откуда легкое заикание и пацифистские наклонности Эдвы (Амос о политике высказывался все в том же духе скупого реализма и многие аспекты спора с соседями считал неразрешимыми): разница между женами врачей и военных – в характере ожидания мужа, в разной вероятности самого возвращения.
По дороге домой, Борис и Светлана и на этот раз молчали. Амос и Эдва представлялись им героями. С каждым поворотом улицы, с каждым пройденным кварталом, физически отдаляясь от них, Амос и Эдва словно поднимались ввысь, освещенные бликами пожарищ. Двери этого братства приоткрылись, кажется, и для них, Бориса и Светланы, Вуриса и Сабательны. Но готовы ли они войти? Хотят ли они этого?
Хотя Светлана все еще не у дел, они теперь гораздо занятее, Борис работает с утра до позднего вечера – ведь за первые тридцать дополнительных часов, отработанных в каждом месяце, оплата начисляется с двадцати пяти процентной надбавкой, а дальше и вовсе прибавляют пятьдесят процентов. Борис готов работать от зари до поздней ночи, жаль только, что на дорогу до работы и обратно уходит почти два часа. Светлана углубилась в изучение языка, она ходит и в утренний, и в вечерний ульпаны, и дома тоже штудирует книжонки и газеты с адаптированными текстами.
Так проходит несколько месяцев. Они теперь гораздо меньше видятся со своими знакомыми. Шифру Светлана порой встречает в банке и супермаркете, но навещать их не получается, говорит она Шифре, – Борис очень занят. Но она не рассказывает ей, и не только ей, но и Эдве, у которой она по-прежнему берет порой уроки языка, что что-то происходит с Борисом. Работа его хоть и профессиональна, но примитивна. Он лепит как блины похожие друг на друга интерфейсы к покупным приборам. И хоть он утверждает, что делает это как-то по-особенному, не так, как все, с дополнительной обратной связью, делающей его интерфейсы особенно надежными, она понимает, что в душе его поселился ужас перед тем, что теперь, возможно, на долгие годы вперед он прикован к этой работе. Амос и Эдва были так рады, что им удалось помочь. Разочаровывать их было бы сущим свинством. Однажды, когда Светлана с Эдвой разбирали очередной текст, вошел Амос. Он только что говорил по телефону со своим приятелем и спросил о Борисе. «Это я должен благодарить тебя за этого парня», - сказал ему приятель. Амос был очень доволен. По вечерам, игнорируя телевизор, к которому пытается приохотить его Светлана, полагая, что это поможет в освоении языка и лучшем понимании окружающих их реалий, Борис раскрывает томик Сэлинджера на английском, привезенные «оттуда» словари, тетрадку в клеточку и переводит на русский показавшуюся Светлане довольно дрянной повесть о каких-то детях, побеждавших на радио-конкурсах всезнаек. Кроме того, таким же крикливым остается рынок Кармель, куда они приезжают иногда на автобусе, чтобы накупить продуктов подешевле (в основном мороженое мясо, овощи слишком тяжело тащить на себе и перед самым закрытием лавок в пятницу у знакомого зеленщика можно купить дешевле, хоть и не того качества). Так же совестно, несмотря на приятную людскую суету и броскую яркость магазинных витрин, поднять глаза на стоящие словно в сверкающих лужах этих витрин обшарпанные и бесформенные здания тель-авивских улиц Дизенгоф и Шенкин. Однажды Светлана заглянула в тетрадку переводов Бориса, прочла пару страниц и, кажется, поняла, почему он выбрал этот кажущийся ей серым текст – он был отражением его будней. Она увидела его склоненным за этой тетрадкой, не то вспомнила, не то довообразила сама неопрятный запущенный завиток волос на его затылке, напомнивший в свою очередь о таксисте, везшем их из аэропорта в Кирьят-Оно. Она зачем-то обругала Сэлинджера, заявив, что он в своих произведениях пытается выскочить из штанов. Борис, улыбкой показав, что ценит самостоятельность ее суждений, все же возразил, что по большому счету это можно сказать о любом писателе. Улыбка его показалась Светлане жалкой.
На следующей неделе она сама добыла и заполнила анкеты и отнесла их в канадское посольство. Когда интервью были пройдены и положительный ответ был получен в письме, полученном и вскрытом Светланой, она сообщила об этом вернувшемуся с работы Борису. Он в ответ сначала задумчиво и грустно наклонил голову, и сердце опустилось у нее на мгновение, но когда он выпрямился, в глазах у него мелькнули озорные искры.
– В Канаде к твоему дню рождения я приготовлю роскошный подарок, – сказал он.
– Какой?
– Я сделаю себе пластическую операцию и стану похожим на Марчелло Мастрояни в молодости.
Светлана набрала номер телефона Эдвы и Амоса. Борис, как в последнее время окончательно выяснилось, решительно не переносит жаркого климата, объяснила она. Они уезжают.
В Канаде они пренебрегли напрашивавшимся Торонто и, как и было решено между ними двумя месяцами раньше, поселились в Монреале, самом красивом городе в Северной Америке. Попытку города выглядеть Парижем, в котором они успели побывать перед отъездом в Канаду, Борис и Светлана отметили снисходительной улыбкой, но напоминающее им отель де Вилль здание, вечером ярко освещенное, они разглядывали, взявшись за руки и потихоньку отступая и пятясь от него в сумерках аллеи.
– Красиво, Вурис? – спросила Светлана.
Он только улыбнулся в ответ. Во время прогулки по городу в один из последующих дней на улице с крутым спуском, удаленной от центра, из двери жилого дома, которую можно было бы называть парадной, если бы она не была бы такой простой и не выходила прямо на тротуар, выглянул, не отпуская внутреннюю ручку двери, маленького роста худой пятидесятилетний французик в вязанной линялой кофточке. Он тоскливо взглянул на затянутое облаками небо и быстро удалился, заметив, что его с любопытством разглядывают. Когда дверь за ним закрылась, Борис и Светлана переглянулись: они почувствовали в этот момент – наконец они дома.
Вскоре из Кирьят-Оно пришло письмо по электронной почте. Оно было подписано Амосом и Эдвой, но судя по знакомому тону, его отстучала Эдва. Они интересовались устройством своих бывших подопечных. Письмо было вежливым, Амос его, конечно же, прочел, когда Эдва позвала его, закончив писать, перед отправкой. Письмо было искренне пропитано насчитывающим уже два-три десятилетия новым духом, согласно которому уважение к чужому выбору и чужой воле ставится выше всякой идеологии. Письмо долго сползало с верхней строчки электронной почты, пока ему не позволили скрыться за нижним срезом экрана и только подразумеваться существующим за ссылкой “Оlder”. Ответа из Канады так и не последовало. По идее, на письмо как женщина должна была ответить Светлана (Сабательна). Но ведь Сабательны в каком-то смысле уже не существовало, а Вурис и вовсе не любитель писать письма.